Человеку нужен горизонт. На Земле он есть всегда — даже в городе, даже в лесу ты знаешь, что где-то там, за домами или деревьями, небо встречается с землей. На Луне горизонта нет. Ты всегда стоишь в центре идеально круглой чаши, и звезды висят над тобой, никогда не мигая.
Я прожил здесь тридцать пять лет и не привык.
Меня зовут Михаил Ветров. Мне шестьдесят семь. Когда-то я был инженером систем жизнеобеспечения, молодым специалистом, выигравшим лотерею — желающих лететь на «Архимед-1» оказалось больше, чем мест. Теперь я старик, который чинит всё, что ломается, и рассказывает детям сказки о синем небе.
Детям... Впрочем, обо всем по порядку.
День 673. 08:14 по времени станции
Я сидел в своем закутке возле реактора, проверяя показатели теплообменников. В наушниках играл Цой — перед полетом я скачал тысячу песен, думая, что их хватит на всю командировку. Песни кончились на второй год, но Цой почему-то не надоедал. «Смерть стоит того, чтобы жить, а любовь стоит того, чтобы ждать...»
— Связь через семь минут, — голос в динамике был привычным, как стук сердца.
Я отложил планшет и пошел в «Купол».
Они уже собирались. Я знал каждого так, как знаешь только людей, с которыми живешь в консервной банке посреди пустоты.
Эльза Ларсен сидела во главе стола. Пятьдесят лет, командир. Хирург, мать-одиночка — на Земле у нее осталась взрослая дочь, с которой они не общались десять лет. Эльза никогда не говорила об этом, но иногда по ночам я слышал, как она плачет в своей каюте. В такие минуты я включал Цоя громче. Сейчас она поправляла воротник формы — жест, который я видел тысячу раз. «Командир должен выглядеть опрятно», — говорила она. Даже здесь, где некому смотреть.
Ли Чен возилась с настройками антенны. Тридцать два, биолог из Сингапура. Она улыбалась так, что даже в мертвом свете ламп становилось тепло. Вчера я застал ее в оранжерее — она разговаривала с помидорами. «Не стесняйся, — сказала она, заметив меня. — Они любят, когда с ними говорят. Проверено». Я тогда подумал, что из нее получится хорошая мать.
Марк Шмидт уже сидел за своим терминалом, лохматый, рассеянный. Сорок пять, астрофизик из Берлина. На его планшете стояла заставка — девочка и мальчик на фоне Бранденбургских ворот. Он мог часами рассказывать о спектральном анализе, но если спросить о детях — замолкал и смотрел в одну точку. Три года назад, когда мы только познакомились, он показал мне шрам на колене: «Свалился с мотоцикла, когда учил дочку кататься. Хороший был день».
Чан Вэй молча пил чай, глядя в одну точку. Тридцать восемь, физик-теоретик из Пекина. Самый молчаливый из нас. Я знал о нем меньше всех — только что он рос в деревне у рисовых полей и что его мать умерла, когда он сдавал экзамены в университет. Ему не дали попрощаться. «Экзамены важнее», — сказал тогда преподаватель. Чан никогда не комментировал эту историю, но после того, как я ее услышал, я стал понимать его молчание.
Хиро Танака что-то быстро печатал на планшете. Двадцать пять, электрик, самый молодой. Он прилетел с тысячью фотографий Токио и каждую ночь рассматривал их перед сном. «Смотрите, это мой район, — показывал он мне в первую неделю. — Здесь я покупал онигири после школы. А здесь мы с сестрой кормили голубей». Сейчас он уже не показывал фотографии. Просто смотрел.
Я сел на свое место. Иван и Анна Волковы должны были подойти с минуты на минуту.
— ЦУП на связи, — объявила Ли. — Качество сигнала отличное.
На экране появилось лицо Сергея Ивановича, нашего координатора из Королева. Он улыбался, но улыбка была натянутой, а под глазами залегли тени — таких теней я не видел у него никогда.
Вошли Волковы. Иван — крупный, бородатый, сорок четыре, пилот. Анна — тихая, преданная, на четыре года моложе. Она всегда смотрела на мужа с такой любовью, что мне становилось немного больно. Вчера я видел, как они сидели в обнимку в обсервационном отсеке и смотрели на Землю. Иван что-то шептал ей на ухо, и она смеялась — тихо, счастливо.
— Ребята, — Сергей Иванович начал без предисловий. — У нас чрезвычайная ситуация. Обнаружен объект. Диаметр, по уточненным данным, около двенадцати километров. Траектория — столкновение с Землей. Время до удара — примерно двадцать семь часов.
В «Куполе» стало тихо. Абсолютно тихо — только гудели вентиляторы.
Я посмотрел на остальных. Эльза побелела, но сидела прямо, как на допросе. Ли замерла с рукой на антенне. Марк перестал дышать — я видел, как остановилась его грудь. Чан поставил чашку на стол очень медленно, стараясь не пролить ни капли.
— Это... — Хиро сглотнул. — Это шутка?
— Хиро, замолчи, — оборвала Эльза. Не жестко — устало. — Сергей Иванович, подтвердите данные.
— Подтверждаю. Мы уводим людей в бункеры, но... вы понимаете. Двенадцать километров. Даже если упадет в океан, цунами сметет все побережья. Пыль поднимется на годы. Вы — последняя надежда.
Сергей Иванович диктовал коды, частоты, координаты складов. Я записывал, но мысли были не здесь. Мама. Воронеж. Пятый этаж, лифт не работает, она с трудом поднимается пешком. Восемьдесят три года. В прошлом сеансе связи она сказала: «Мишенька, я такую рассаду помидоров вырастила — закачаешься. Приедешь — попробуешь».
— ...и последнее, — голос Сергея Ивановича сел. — Не пытайтесь лететь сейчас. Ждите. Наблюдайте. Через несколько лет, когда пыль осядет — тогда и решайте.
Экран погас.
Иван встал. Лицо его было каменным.
— Я должен лететь.
— Сядь, — сказала Эльза.
— Там люди! Мои родители! Твоя дочь!
— Я знаю, — Эльза посмотрела на него. — Я знаю, Иван. Но если ты полетишь сейчас, ты просто разобьешься. Сергей прав. Надо ждать.
Иван сел. Анна взяла его за руку.
— Двадцать семь часов, — сказал Марк. — Я попробую захватить момент удара в телескоп.
— Зачем? — тихо спросила Ли.
— Чтобы знать. Чтобы видеть.
Мы не спали эти двадцать семь часов.
Смотрели на Землю. Она висела в иллюминаторе — спокойная, голубая, родная. На ночной стороне горели огни городов.
— Токио, — прошептал Хиро. — Там мои родители. Сестра. У сестры должен был родиться ребенок в следующем месяце. Она хотела назвать Сакура, если девочка.
— Берлин, — сказал Марк. — Там дети. Клара и Макс. Кларе уже двенадцать, она присылала рисунки. Максу восемь, он хотел стать космонавтом.
— Воронеж, — я сглотнул. — Мама. Она обещала научить меня солить помидоры по своему рецепту. Я всё откладывал.
— Стокгольм, — Эльза взяла меня за руку. — У меня там дочь. Двадцать восемь лет. Не разговаривали десять лет. Глупо, да? Уже не помню, из-за чего. Она вышла замуж, я не приехала на свадьбу. Думала, успею помириться.
Чан молчал. Он смотрел на Пекин.
— У меня там никого, — сказал он вдруг. — Мать умерла, пока я сдавал экзамены. Отец ушел раньше. Я думал, мне нечего терять. А теперь смотрю на этот город и понимаю — там каждый фонарь помню. Каждую улицу.
Иван обнял Анну. Она уткнулась лицом ему в плечо.
Удар произошел в 04:33.
Мы не увидели вспышки — она была на обратной стороне. Но приборы зашкалило. Телескоп Марка показал, как край планеты вдруг вспух, выбросил фонтан пыли.
А потом огни погасли.
Сначала Австралия, Индонезия. Потом Азия. Европа держалась дольше — цунами шло через океан.
Последним погас Нью-Йорк.
Мы смотрели на темный шар и молчали.
Хиро плакал. Ли обнимала его за плечи. Чан сидел неподвижно, как статуя. Марк что-то записывал в планшет — наверное, данные наблюдений.
Иван подошел к иллюминатору и прижался лбом к стеклу.
— Простите меня, — сказал он тихо. — Я не успел.
Первые месяцы
Первые недели мы спали по три-четыре часа. Пытались наладить связь.
Первые два месяца мы слышали голоса.
— ...прием! Говорит бункер «Урал-1»! Сто двадцать человек, запасов на три года...
— ...подводная лодка «Томск»! Мы подо льдами Арктики, экипаж жив...
— ...станция «Восток». Температура падает, просим помощи...
Мы отвечали. Но наши сигналы не доходили — передатчик на станции был рассчитан на прием, а не на вещание на всю планету. Мы могли только слушать.
Голоса становились тише с каждым днем.
К третьему месяцу — только обрывки.
— ...нас осталось двадцать...
— ...холодно...
К концу первого года эфир затих окончательно.
Я сидел в своей каюте и перебирал старые записи. Голос мамы из прошлогоднего сеанса: «Мишенька, ты там тепло одевайся. Я знаю, у вас там климат искусственный, но всё равно...»
Я включал это снова и снова, пока не понял, что начинаю сходить с ума. Тогда я стер.
Хиро перестал смотреть на фотографии Токио. Он просто работал — чинил всё, что ломалось, и никогда не жаловался. Иногда я замечал, что он смотрит в одну точку, но стоит подойти — улыбается и спрашивает, нужна ли помощь.
Марк каждый день сидел у телескопа. Он составлял карту пылевого облака, вычислял скорость оседания, строил графики. «Работа помогает», — сказал он однажды. Но я видел, как он смотрит на заставку с детьми.
Чан чаще обычного уходил в шлюзовую камеру и просто стоял там, глядя на Луну. Я спросил его однажды, что он там делает. «Слушаю тишину, — ответил он. — На Земле такой тишины не бывает. Там всегда что-то шумит — ветер, птицы, люди. А здесь... здесь слышно только себя».
День 365. Год
Эльза собрала нас в «Куполе».
— Год прошел, — сказала она. — Связи нет. Скорее всего, мы последние.
— Не может быть, — возразил Иван. — Тысячи людей в бункерах, на подлодках...
— Температура на поверхности упала на тридцать градусов, — тихо сказал Марк. — Солнца не видно. Растения погибли. Даже если кто-то выжил — у них кончилась еда, топливо. Я рассчитал. Шансов почти нет.
— Тогда надо лететь! — Иван встал. — Спасать тех, кто еще жив!
— Куда? — Чан поднял глаза. — Посадочные площадки разрушены. Навигация не работает. Мы сядем вслепую.
— Там наш дом.
— Был.
Спор длился часами. Иван, Анна и Хиро хотели лететь немедленно. Эльза, Чан, Марк и я считали, что надо ждать. Ли молчала.
— Ли, — позвал Иван. — Ты что молчишь?
Она подняла голову. Глаза у нее были красные — она не спала несколько ночей.
— Я думаю о том, что там, внизу, если кто-то выжил, они надеются на нас. Но я также думаю о том, что если мы разобьемся, надежды не будет ни у кого.
Мы договорились: ждем еще год.
Иван не согласился.
Три дня спустя
Я проснулся от гула.
Выскочил в коридор, побежал к ангару. Там уже были Эльза, Чан и Марк.
— Они заблокировали дверь, — Эльза была бледна. — Механический стопор. Мы не войдем.
— Иван! — закричал я в микрофон. — Иван, не делай глупостей!
— Прости, Миша, — голос Ивана в наушниках был спокоен. Слишком спокоен. — Мы не можем больше ждать. Там, внизу, может быть, кто-то ждет. Может быть, дети.
— Анна! — Ли подбежала, запыхавшись. — Анна, уговори его!
— Ли, милая, — голос Анны дрогнул. — Мы любим вас. Вы наши братья и сестры. Но там наш дом. Мы должны попробовать.
— Запускаю двигатели, — сказал Иван.
Рев. В иллюминаторе мелькнул свет, и «Орион» оторвался от стыковочного узла.
Мы побежали в «Купол». Марк навел телескоп, Чан включил радар.
— Идут по баллистической траектории. Скорость нормальная. Угол входа... — Чан читал цифры. — Высота сорок километров... тридцать пять...
Сигнал пропал.
Щелчок — и тишина.
— Тридцать... — Чан замолчал.
Мы ждали час. Два. Три.
Ничего.
Через неделю Марк нашел спутниковый снимок. Кратер в районе целины, севернее Казахстана. В центре — обломки, разбросанные на километры. Тормозные двигатели не включились. Посадка вслепую на сорок процентов — это русская рулетка с тремя патронами в барабане.
Я смотрел на снимок и видел другое: Иван учит меня водить ровер. «Миха, ты куда рулишь? Тут кратер!» — он смеется в шлеме. Анна печет лепешки из гидропонной пшеницы. Иван обнимает ее и говорит: «Когда вернемся на Землю, я куплю тебе настоящий хлеб. С хрустящей корочкой».
Их больше нет.
Мы остались вшестером.
Хиро заперся в своей каюте на три дня. Ли не выходила из оранжереи — поливала помидоры и плакала. Чан сидел в шлюзовой и слушал тишину.
Эльза собрала нас через неделю.
— Мы должны жить дальше. Иван и Анна погибли, но они погибли, пытаясь спасти других. Это не должно быть зря.
Пятый год
Чан первым заговорил об этом.
Мы сидели в столовой после ужина. Ли чистила фильтры — она всегда чистила фильтры, когда нервничала. Хиро читал старый журнал, Марк возился с телескопом. Эльза пила чай, глядя на фотографию дочери.
— Нам нужно думать о детях, — сказал Чан.
— О каких детях? — не понял Хиро.
— О тех, которые родятся. Нас шестеро. Четверо мужчин и две женщины. Через тридцать лет мы умрем, и человечество исчезнет.
Ли покраснела, отвернулась к фильтрам. Я видел, как напряглись ее плечи.
— Это не романтика, — добавил Чан. — Это биология. Это математика. Мы обязаны.
Эльза поставила чашку.
— Ты предлагаешь распределить женщин, как ресурс?
— Я предлагаю не делать вид, что проблемы не существует. — Чан говорил спокойно, но я заметил, как дрогнули его пальцы. — Я не требую. Я просто говорю: подумайте.
Ли резко обернулась.
— Ты предлагаешь себя? — спросила она с вызовом. — Или кого?
— Я предлагаю обсуждать это цивилизованно.
Спор длился неделю. Решили так: никаких принуждений. Если кто-то захочет создать семью — хорошо. Если нет — не надо.
Первыми сошлись Ли и Чан.
Я не знаю, как это произошло. Просто однажды вечером я зашел в оранжерею и увидел их сидящими рядом среди помидоров. Чан что-то рассказывал — впервые за долгое время. Ли слушала и улыбалась.
— Дядя Миша, — сказала она, заметив меня. — А вы знали, что Чан в детстве жил у рисовых полей? Он рассказывает, как они сажали рис. Прямо как мы тут.
Чан посмотрел на меня. В его глазах было что-то новое — тепло.
Шестой год
Ли рожала восемь часов.
Мы с Марком и Хиро сидели под дверью медблока и слушали крики. Чан был внутри — Эльза пустила его, сказала, что нужен человек, который будет держать за руку.
Хиро сбежал через два часа. Сказал, что не выдержит, и ушел в свою каюту. Марк сидел бледный, сжимая планшет. Он рисовал какие-то графики, но я видел, что рука дрожит.
— У меня Клара рождалась, — сказал он вдруг. — Я стоял в коридоре и считал вероятность. Рассчитал, что шанс благополучных родов 97,3%. Потом пришла медсестра и сказала, что я идиот.
Я усмехнулся.
— Помогло?
— Нет. Я всё равно боялся.
Когда дверь открылась, Эльза выглядела измотанной, но улыбалась.
— Мальчик. Три восемьсот, здоровый.
Чан вышел следом. У него тряслись руки. Он сел на пол и закрыл лицо ладонями.
— Чан? — я подошел к нему.
— Я не знал, — прошептал он. — Я не знал, что это так... страшно. И так... — он поднял глаза, и я увидел, что он плачет. — Я думал, я физик. Я думал, я всё могу рассчитать. А это нельзя рассчитать.
— Можно посмотреть? — спросил я.
Ли лежала бледная, мокрая от пота, но улыбалась. На груди у нее лежал сморщенный красный комок.
— Артем, — сказала она. — В честь деда. Он учил меня смотреть на звезды. Когда я была маленькая, мы выходили в поле за домом, и он показывал созвездия. Говорил: «Запомни, девочка, звезды всегда с тобой, даже когда меня не будет».
Я протянул палец, и крошечная рука сжала его с неожиданной силой.
— Здравствуй, Артем, — сказал я. — Добро пожаловать на Луну.
Седьмой год
Эльза родила через год. Ей было пятьдесят три, и мы боялись.
Роды принимала Ли. Чан отправил меня и Хиро в технический отсек — перебирать кабели. «Чтобы не мешали», — сказал он. Но я знал: он сам боялся и хотел, чтобы мы были заняты.
Мы с Хиро сидели среди кабелей и молчали. Потом Хиро вдруг заговорил:
— Моя сестра... она писала, как ждет ребенка. Прислала фото живота. Писала, что будет называть Сакура, если девочка.
— Я помню.
— Я думаю, она не успела родить.
— Мы не знаем.
— Знаю. — Он посмотрел на меня. — Я каждую ночь считаю. Если бы они выжили, ребенок родился бы через месяц после удара. Через два месяца. Через три. Сигналов не было.
Я не нашел что ответить.
Девочка родилась здоровой.
— Света, — сказала Эльза, когда я взял ребенка на руки. — Пусть будет свет. У моей дочери... у моей дочери было второе имя Светлана. Бабушка настояла. Я всегда думала, что это глупое имя, слишком русское для Швеции. А теперь... теперь это всё, что у меня осталось.
Она отвернулась к стене. Я видел, как дрожат ее плечи.
— Красивое имя, — сказал я. — Света. Свет.
Девятый год
Вторые роды Ли прошли легче. Девочку назвали Айгерим — Чан настоял, это имя его матери.
— Лунная, — перевел он. — Красивая, как луна. Моя мать... она никогда не видела луну такой, как мы. Только с Земли, сквозь облака. Она говорила, что луна — это лицо бога, который смотрит на людей.
— А теперь? — спросила Ли, держа дочку.
— А теперь его дочь родилась на луне. — Чан улыбнулся. Впервые я видел, чтобы он так улыбался. — Мама бы гордилась.
К этому времени старший, Артем, уже бегал по коридорам и помогал мне таскать инструменты. Он был серьезный мальчик, как Чан. Света ходила за ним хвостиком и всё время задавала вопросы: «А почему это? А почему то?» Айгерим только начинала ползать.
Однажды я застал Артема в оранжерее. Он сидел среди помидоров и разговаривал с ними — точь-в-точь как Ли когда-то.
— Что ты делаешь?
— Разговариваю, — сказал он серьезно. — Мама говорит, они любят. И еще я прошу их расти быстрее. Света хочет салат.
Одиннадцатый год
Марк и Эльза... Никто не знал, когда это началось. Просто однажды мы заметили, что они сидят рядом чаще, чем нужно. Марк поправляет ей воротник — точь-в-точь как она сама делала годами. Она кладет голову ему на плечо, когда смотрит на Землю.
— Ты знал? — спросил меня Чан однажды.
— Нет. Но это хорошо. Им обоим нужен кто-то.
— А тебе?
Я пожал плечами.
— У меня есть вы все. И есть Цой.
Миша родился в начале одиннадцатого года. Крепкий мальчишка, похожий на отца — такой же лохматый, с такими же внимательными глазами.
Марк назвал его в честь деда.
— Моего отца звали Михаил, — сказал он, глядя на сына. — Он умер, когда я был маленький. Я его почти не помню. Только руки — большие, теплые. И голос: «Не бойся, Марк, я с тобой».
— Теперь ты будешь это говорить, — сказал я.
— Буду.
Двенадцатый год
Мы построили школу. Учителями стали все по очереди.
Я учил детей чинить. Показывал, как работает реактор, как паять контакты, как проверять герметизацию.
— Зачем нам это, дядя Миша? — спросил Артем однажды. — Мы же никогда не улетим отсюда.
— Не знаю, — ответил я честно. — Но если что-то сломается, вы сможете починить. А это главное.
Ли учила их биологии. Они знали про фотосинтез, про круговорот воды, про то, как из крошечного семечка вырастает помидор.
Чан учил физике и математике. «Без этого, — говорил он, — вы не рассчитаете траекторию. А без траектории вы никуда не попадете».
Марк учил астрономии. Он показывал им звезды, рассказывал про созвездия, про то, как ориентироваться по небу.
— Смотрите, — говорил он, — вот Полярная звезда. На Земле по ней находили север. Здесь, на Луне, она тоже есть. Звезды не меняются. Они всегда с вами.
Эльза учила медицине. Как остановить кровь, как сделать укол, как принять роды.
— Это самое важное, — говорила она. — Всё остальное можно починить. Человека — сложнее.
Хиро учил их электрике и еще... готовить. Оказалось, он умел. В детстве помогал матери на кухне.
— Моя мама говорила: «Еда — это любовь, которую можно съесть», — рассказывал он, помешивая суп из гидропонных овощей. — Я тогда не понимал. А теперь понимаю.
Тринадцатый год
Света подошла ко мне после ужина.
— Дядя Миша, можно спросить?
— Конечно.
— А какая она, Земля?
Мы сидели в обсервационном отсеке. Земля висела в иллюминаторе — мутный шар в облаке пыли.
— Я не знаю, какая она сейчас, — сказал я. — А раньше... она была синяя. Очень синяя. И зеленая. Там были леса, поля, города. Там шел дождь. Ты знаешь, что такое дождь?
— Рассказывали. Вода падает с неба.
— Да. И после дождя пахнет мокрой землей и травой. И появляются лужи — такие маленькие озерца, в которых отражается небо.
— А трава? Она мягкая?
— Очень. Можно лечь в траву и смотреть на облака.
Света помолчала.
— А там есть люди?
Я посмотрел на темный шар.
— Не знаю, Света. Может быть, есть. А может быть, мы — последние.
— Тогда зачем мы здесь? Зачем мы вообще?
Я обнял ее за плечи.
— Затем, чтобы задавать такие вопросы. И чтобы отвечать на них, когда подрастут ваши дети.
Четырнадцатый год
Хиро долго держался в стороне. Работал, чинил, молчал. Мы думали, он так и останется один.
А потом случилась авария в энергоблоке.
Короткое замыкание, искра, начало пожара. Я бежал по коридору, когда система оповещения завыла на все лады.
Влетел в энергоблок — там уже был Хиро. Он стоял у пульта, и от него шел дым.
— Напряжение! — заорал я. — Отойди!
— Не могу, — сказал он спокойно. — Если сейчас вырубить, сгорит реактор. Я сниму вручную.
— Ты сгоришь!
— Не сгорю. Успею.
Он вырубил питание. Руки у него дымились. Потом он повернулся, сделал шаг и упал.
Я оттащил его в лазарет. Эльза перевязывала ему ладони — кожа слезла лоскутами. Хиро сидел бледный, но улыбался.
— Ты герой, — сказал я.
— Дурак, — поправила Эльза. — Но герой.
После этого Хиро как-то оттаял. Стал чаще сидеть с нами, шутить, возиться с детьми.
— Я думал, — сказал он мне однажды, — если я не буду ни к кому привязываться, будет легче, когда все умрут. А потом понял: если ни к кому не привязываться, зачем тогда жить?
Пятнадцатый год
Ли родила в третий раз. Двойню.
Роды были тяжелыми. Эльза потом сказала, что еще немного, и мы бы потеряли и мать, и детей.
Чан сидел под дверью и не плакал. Просто смотрел в одну точку. Я сел рядом.
— Я всё рассчитал, — сказал он тихо. — Вероятность осложнений — двенадцать процентов. Я думал, это мало.
— Чан, ты не можешь рассчитать всё.
— Я физик. Я привык рассчитывать.
— А это не физика.
Петя и Катя выжили. Ли — тоже, хотя после этого уже не могла иметь детей.
— Хватит, — сказала она, глядя на четверых малышей. — Нам и так повезло.
Пете и Кате было по году, когда Артем впервые взял их на руки. Ему было девять.
— Смотри, Света, — сказал он сестре. — Они такие маленькие. И пальчики... смотри, какие пальчики.
— У них все пальцы на месте? — деловито спросила Света.
— Все. Я посчитал.
Семнадцатый год
Марк чинил телескоп. Простая работа. Он делал это тысячу раз.
Мы сидели в столовой, пили чай. Артем, которому было уже одиннадцать, рассказывал, как они со Светой гоняли на ровере.
— А где Марк? — спросила вдруг Эльза.
— На поверхности, — ответил Чан. — Сказал, на час.
Прошел час. Потом еще полтора.
— Что-то не так, — сказал я.
Надел скафандр, вышел.
Марк лежал у основания телескопа. Неподвижно. Забрало запотело изнутри.
Я перевернул его. Лицо синее. Глаза открыты, смотрят в небо.
— Марк!
Не дышал.
Я оттащил его к шлюзу, затащил внутрь. Пока шла откачка воздуха, я уже знал, что поздно.
Эльза пыталась реанимировать его два часа. Бесполезно.
Остановка сердца. Пятьдесят семь лет.
Мы привязали тело к старому спутнику связи и дали импульс. Спутник ушел по эллиптической орбите, унося Марка с собой.
Миша, его сын, стоял рядом и не плакал. Ему было шесть.
— Он будет там всегда, — сказал я. — Будет облетать Землю и смотреть на нее.
Миша кивнул.
— Папа бы гордился, — сказал он тихо.
— Он гордится. Я знаю.
В ту ночь Эльза сидела в обсерватории и смотрела на пролетающий спутник. Я принес ей чай.
— Он говорил про тебя, — сказала она. — Говорил, что ты научил его быть человеком. Что без тебя он бы сошел с ума в первый год.
— Я ничего особенного не делал.
— Ты был рядом. Это и есть всё.
Двадцать пятый год
Эльза слегла.
Я сидел у ее постели. Она стала прозрачной, тонкой, как бумага. За окном проплывал спутник с Марком — мы уже привыкли к этому зрелищу.
— Миша, — сказала она. — Когда умру... положи меня в крематорий. Пепел — в контейнер, и отправь на Землю. Пусть упадет и сгорит.
— Хорошо.
— И еще. Ты должен отправить детей. Постройте корабль.
— Построим.
— Я знаю. — Она помолчала. — Знаешь, о чем я жалею? Не о том, что не помирилась с дочерью. Хотя об этом тоже. А о том, что мало говорила Марку, как я его люблю. Думала, успею.
— Ты говорила. Он знал.
— Откуда ты знаешь?
— Он мне говорил. Говорил: «Эльза — лучшее, что случилось со мной на этой станции».
Она улыбнулась.
— Врешь, наверное. Но спасибо.
Она умерла через три часа.
Мы сделали, как она просила. Я собрал пепел в герметичный контейнер, припаял маленький двигатель от спутника и запустил в сторону Земли.
Контейнер вошел в атмосферу через два дня. Сгорел яркой вспышкой где-то над Тихим океаном.
— Прощай, командир, — сказал я.
Двадцать шестой год
Артем пришел ко мне вечером. Ему было уже двадцать. Высокий, серьезный, совсем как Чан.
— Дядя Миша, можно поговорить?
— Садись.
— Я думаю о Земле. О том, что там, внизу. Мы собираемся лететь. А вдруг там ничего нет? Вдруг мы зря?
Я посмотрел на него. В иллюминаторе висела Земля — всё еще в пыли, но облака уже начинали рассеиваться.
— Помнишь, я рассказывал тебе про дождь?
— Помню.
— Ты хочешь увидеть дождь?
— Хочу.
— Тогда надо лететь.
Он помолчал.
— А если мы разобьемся, как Иван и Анна?
— Тогда вы разобьетесь. Но вы хотя бы попробуете. Иван и Анна погибли, пытаясь спасти других. Если вы останетесь здесь, вы будете в безопасности. Но вы никогда не узнаете, что там.
— А ты?
— А я буду здесь. Смотреть на вас.
Двадцать шестой — двадцать восьмой годы
Мы начали строить корабль через год после смерти Эльзы.
У нас было: три старых ровера, два грузовых контейнера, посадочный модуль «Орион-2» и остатки топлива — около тонны гидразина, собранного по каплям из законсервированных двигателей.
Кабину сделали из двух контейнеров, сваренных вместе. Три на три метра. Шесть кресел. Парашюты — сплели из старых тросов, пропитали термостойкой смолой.
Хиро рассчитал схему входа. Сказал, что шансов пятьдесят на пятьдесят.
— Маловато, — заметил Артем.
— Для посадки вслепую — нормально. — Хиро улыбнулся. Он уже не был тем молчаливым мальчиком. Он стал мужчиной, который чинит миры. — Раньше было сорок процентов. Мы прогрессируем.
И библиотека. Сто титановых пластин с выгравированными знаниями.
— Математика, физика, химия, биология, — перечислял Чан. — Медицина, инженерия, агрономия. Всё, что знаем мы. Всё, что помним.
— А если не смогут прочесть? — спросил Артем.
— Смогут, — сказал я. — Числа и формулы не меняются. А языки... языки можно выучить заново.
Ли добавила в библиотеку семена. Все, что у нас были — помидоры, огурцы, перец, пшеница.
— Это важнее формул, — сказала она. — Без этого они не выживут.
Кто полетит — решали долго.
Старшее поколение — я, Чан, Ли, Хиро — не могли. Нам было за шестьдесят. Перегрузки не выдержим.
Остались дети:
Артем — двадцать два.
Света — двадцать один.
Айгерим — девятнадцать.
Миша — семнадцать.
Петя и Катя — тринадцать.
Решили: летят шестеро. Плюс Ли и Хиро. Ли — как биолог, Хиро — как самый крепкий из нас.
Чан спорил. Хотел лететь сам, отправив Ли с детьми.
— Я физик. Я нужен там, чтобы рассчитать всё заново.
— Ты муж, — сказала Ли. — И отец. Ты нужен нам здесь, чтобы мы знали, зачем возвращаться.
Чан замолчал.
Айгерим подошла ко мне за день до старта.
— Дядя Миша, я боюсь.
— Чего?
— Того, что там. И того, что не увижу вас.
Я обнял ее.
— Увидишь. Каждую ночь смотри на Луну — и увидишь.
День старта. Двадцать восьмой год
Мы стояли в шлюзовом отсеке.
Я подошел к Артему.
— Держи.
Он взял сверток, развернул. Герметичный контейнер с лунным грунтом.
— Чтобы помнили, откуда пришли.
Он обнял меня.
— Мы вернемся, дядя Миша.
— Я знаю.
Света плакала, обнимая Чана. Айгерим держалась, но губы дрожали. Миша стоял рядом, смотрел на спутник, в котором летел его отец.
— Папа бы гордился, — сказал он.
— Гордится.
Петя и Катя держались за руки. Им было страшно, но они не плакали. Ли научила их не бояться.
Ли подошла последней.
— Миша...
— Не надо. Ты должна лететь.
— Спасибо тебе. За всё. За то, что был нам отцом.
Я поцеловал ее в щеку.
— Лети. И не оглядывайся.
Хиро пожал мне руку.
— Я вернусь, — сказал он. — Обещаю.
— Вернешься.
Они шагнули в шлюз.
Мы следили за ними восемь часов.
— Вход в атмосферу через три минуты, — голос Хиро в динамиках.
— Мы с вами.
Помехи. Шум.
— Торможение штатно! Перегрузка — четыре g! Пять! Шесть!
Тишина.
— Парашюты вышли! Вижу землю!
— Высота пять тысяч! Три! Одна! Есть касание!
Сигнал пропал.
Мы ждали. Час. Два. Пять. Неделю. Месяц.
Тишина.
Тридцать третий год
Мы с Чаном остались вдвоем.
Чинили станцию, растили овощи, слушали эфир.
Чан много говорил. Оказывается, все эти годы он молчал не потому, что не умел говорить, а потому, что боялся привыкнуть к нам. А теперь, когда почти все ушли, привыкать было уже не страшно.
— Ты знаешь, — сказал он однажды, — я думал, что математика — это главное. А потом родился Артем, и я понял, что математика — это просто способ описать мир. А жить в нем — это другое.
— Что же это?
— Это когда ты держишь ребенка и понимаешь, что он будет жить после тебя. И ничего важнее нет.
Чан умер во сне на тридцать четвертый год. Сердце.
Я похоронил его по лунному обычаю — привязал к спутнику и отправил на орбиту. Теперь их там двое — Марк и Чан. Облетают Землю вдвоем, как старые друзья.
Я остался один.
Мне шестьдесят семь. Я чиню, ращу, слушаю.
Каждое утро я включаю приемник и слушаю шипение. Иногда мне кажется, что я слышу голоса.
Вчера я сидел в оранжерее и разговаривал с помидорами. Как Ли когда-то. Они правда лучше растут, когда с ними говоришь.
Сегодня утром сквозь шипение пробился голос. Слабый. Рваный. Детский.
— ...дедушка Миша... если ты слышишь... у меня сын... мы назвали его Михаилом... он будет смотреть на звезды... он будет знать, что там, наверху, его дедушка... у нас поселок... называется «Новый Артем»... библиотека... пластины... мы расшифровали... мама Ли учила читать по ним внуков... папа Хиро построил электростанцию... Света стала врачом, как бабушка Эльза... Айгерим учит детей... Петя и Катя... они поженились... у них будет ребенок... мы все помним... дедушка Миша... мы вас помним...
Сигнал оборвался.
Я бросился настраивать антенну, но больше ничего не поймал. Может, сели батареи. Может, сломалась рация. Может, просто померещилось.
Но я знаю: это был Артем. Я узнал его голос.
Тридцать пятый год
Я сижу в «Куполе» и смотрю на Землю.
Голубой шар с прожилками облаков. Пыль почти осела. Скоро они увидят солнце. Скоро у них будет небо.
Где-то там, внизу, живут мои дети. И внуки. И правнуки.
У Артема сын Михаил. Он будет смотреть на звезды и знать, что там, наверху, его дедушка.
У Светы, наверное, уже свои пациенты. Она училась у Эльзы — значит, будет хорошим врачом.
Айгерим учит детей. Наверное, рассказывает им про Луну, про то, как она здесь родилась.
Петя и Катя... Они поженились. У них будет ребенок. Кровь Чана и Ли, кровь Марка и Эльзы, кровь Хиро — всё смешалось там, внизу, и теперь течет в новых людях.
Человек устроен так, что ему нужен горизонт. На Земле горизонт есть всегда. На Луне его нет — ты всегда стоишь в центре идеально круглой чаши.
Но теперь я знаю: горизонт не обязательно видеть. Иногда достаточно знать, что он есть.
Я включаю передатчик. Каждую ночь я посылаю сигнал. Простые слова, которые выучили все дети:
— Я здесь. Я помню. Я жду.
И каждую ночь я смотрю на Землю и вижу маленькую точку света. Там, внизу, может быть, кто-то смотрит на Луну и видит мой свет.
Мой дом.
Их дом.
Точку опоры.